Родители одного моего друга развелись, когда ему было десять лет. Он был старшеклассником, когда его отец женился снова, но новая жена отца моему другу никогда не нравилась. По его мнению, она была сущей ведьмой, хотя мне казалась вполне нормальной.
Мы перестали общаться, но когда через несколько лет встретились, он все еще продолжал жаловаться на злую мачеху. «А ведь твой отец мог жениться на ком-нибудь гораздо хуже…» — подумал я.





Самолет уже приземлялся, а я все еще пытался придумать, что же сказать. Ситуация была неловкая. Я десять лет пытался убедить отца попробовать встречаться с другими женщинами, но теперь, когда он, кажется, нашел кого-то, кто ему небезразличен, меня разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, я любил своего отца и хотел, чтобы он был счастлив. С другой стороны, я все еще любил маму и, где-то в глубине души, не мог отделаться от ощущения, что найдя кого-то другого, отец предает ее память.
И, возможно, он любит эту женщину, больше чем любил мою мать.
Полагаю, это был мой самый главный страх. А что если он действительно нашел кого-то, кого любит больше чем мою мать? Что, если его чувства нашли в ней не просто отклик, а замену? Женщину, которая заменит место моей матери в его эмоциональной иерархии.
Должен признать, это был больше детский страх. Незрелое, ребяческое беспокойство. Мать была бы очень рада за него. Она бы не хотела, чтобы отец навсегда остался в том безбрачном состоянии добровольного изгнанника из общества, в котором жил после ее смерти. И я тоже очень хотел, чтобы он был счастлив.
Просто не хотелось, чтобы его счастье было попыткой заменить мать.
Я снова взглянул на сложенное письмо в руке.
Я нашел кое-кого, кто мне весьма дорог, для него было типично писать в таком официозном стиле. Мне хотелось бы вас познакомить.
Откинувшись на спинку сиденья, я закрыл глаза. Хотелось бы, чтоб она мне понравилась. На самом деле. Надеюсь, так и будет.
Через два часа самолет приземлился в Лос-Анджелесе. Я высадился, забрал свой багаж и перешел на другую сторону улицы, направляясь к кофейне, где меня собирался встретить отец. Он стоял на парковке возле открытого багажника своего новенького «Понтиака», улыбался и выглядел лучше, чем когда либо. Изможденность, которая, казалось, навсегда запечатлелась в его чертах, исчезла, а прежде бледная кожа выглядела здоровой и загорелой. Он, как всегда, был одет в деловой костюм — жилетка, галстук, всё как полагается. Моя одежда была и стильной и аккуратной, но рядом с отцом я чувствовал себя одетым скромно.
— Рад тебя видеть, — сказал он, протягивая руку.
— Я тоже.
Удержаться от улыбки было невозможно. Отец отлично выглядел, был здоровым, подтянутым и счастливым. Я пожал его руку. В нашей семье никогда особо не любили внешне проявлять эмоции, и пожатие рук было самым явным выражением родственных чувств при посторонних. Отец взял один из моих чемоданов и положил в багажник. Рядом я разместил второй.
— Как твои дела? — спросил он.
— Все как обычно — улыбнулся я. — А в твоей жизни, похоже, всё наладилось.
Отец от души расхохотался, и внезапно я понял, что давно не слышал, чтобы он так смеялся.
— Да, — сказал отец. — Так и есть. Сущая правда.
Он открыл мне дверцу, я сел в машину и скользнул по сиденью, чтобы открыть дверь с его стороны.
— Так как ее зовут? — спросил я. — Ты мне так и не сказал.
Отец загадочно улыбнулся.
— Скоро узнаешь.
— Да ладно тебе.
— Через десять минут мы будем дома. — Отец дал задний ход и посмотрел на меня. — Как же здорово снова увидеть тебя, сын. Я рад, что ты приехал меня навестить.
Знакомыми переулками мы ехали к дому. Он находился не в десяти, и не двадцати минутах езды от аэропорта. Даже по пустой трассе, до нашего дома в Лонг-Бич было добрых сорок пять минут езды; мы же оказались за рулем в час пик. Но я уже знал об этом и не переживал. Мы о многом поговорили, обсудили свежие сплетни, восстановили былые взаимоотношения и вернулись к привычному укладу. Когда мы свернули с автострады на Лейквуд, приближалось время обеда. Я не ел ничего, кроме почти несъедобного обеда в самолете, поэтому проголодался:
— Она приготовит нам ужин?
— Мы поедим в ресторане, — покачал головой отец.
С помощью наводящих вопросов я пытался определить, живет ли с ним его новая подруга, и понял, что так оно и есть. Удивительно. Отец всегда придерживался строгих правил и был весьма старомоден. Сложно было представить, что он снизил свои определенные моральные устои настолько, что живет с женщиной вне брака.
Должно быть, он действительно сильно ее любит, — подумал я.
Дом выглядел все так же. Безукоризненно подстриженный газон, свежевыкрашенные наличники. Даже шланг был свернут в аккуратный круг.
— Дом выглядит хорошо.
— Стараюсь изо всех сил, — улыбнулся мне отец.
Мы вышли из машины, оставив чемоданы в багажнике на потом. Отец отыскал в связке ключ от дома, открыл дверь и отступил в сторону, чтобы впустить меня первым.
Внутри дом был уничтожен.
Пораженный, я огляделся. Посреди гостиной были перевернуты кушетка и диванчик, из разорванной обивки торчал наполнитель. Вокруг валялись обломки наших старых стульев из столовой и фрагменты обеденного стола. В углу комнаты кучей громоздились сервант и его содержимое. Ободранные стены покрывали каракули мелом. Ковер в гостиной, достаточно прочный, чтобы выдержать даже мои атаки игрушечным грузовиком и вторжения игрушечных солдатиков, превратился в рванину из распустившихся нитей. Через дверной проем кухни я видел груды испорченной еды и покореженные пищевые контейнеры на разбитом кафеле пола.
Все было покрыто мелким белым порошком.
Я обернулся, чтобы посмотреть на реакцию отца. Тот счастливо улыбался, будто видел перед собой не катастрофу, а рай на земле.
— Ну и как тебе — снова оказаться дома? — спросил он.
Мы услышали, как в задней части дома что-то разбилось, и через секунду в гостиную заявился голый мальчик, передвигающийся на четвереньках. Он ужасно пах и был коричневым от грязи. Его волосы были пыльно-тусклыми, а слишком большие зубы покрывал зеленоватый налет. Он был не старше десяти или одиннадцати лет. Мальчишка запрыгнул на остатки серванта и громко хрюкнул, фыркнув носом.
— Вот ты где, любовь моя, — услышал я слова отца за спиной, и почувствовал под ложечкой тошнотворное чувство ужаса. — Я хочу познакомить тебя с Дэвидом.
Завыв как животное, маленький мальчик направился к нам. Отец шагнул вперед, поднял его на ноги и сжал в объятьях. Он поцеловал грязного ребенка прямо в губы. Своими быстрыми и шальными пальцами мальчик попытался расстегнуть ремень и стянуть с отца брюки. Тот со смехом его оттолкнул:
— Ну-ка, ну-ка.
Мальчик повернулся, чтобы посмотреть на меня, и я заметил его эрекцию.
— Сынок, — мой отец гордо улыбнулся, — я хочу, чтобы ты познакомился с будущей мачехой.
Грязный ребенок поднял взгляд на меня и ухмыльнулся. Я увидел, что его замшелые зубы остро заточены. Он безумно завыл.

Не знаю, что случилось потом. Наверное, я был в шоке. Вряд ли я действительно потерял сознание, но следующее, что вспоминается, это то, как иду по бульвару Лейквуд к океану. Была темная ночь, и я был в нескольких милях от дома, так что гулял я, очевидно, довольно долго.
Я был один.
Я понятия не имел что делать. Отец явно сошел с ума. Я посмотрел в ночное небо, но огни Лонг-Бич были яркими, и я смог увидеть лишь несколько звезд. Интересно, что сказала бы мама, если бы смогла увидеть происходящее. Я понятия не имел, как бы она отреагировала на эту ситуацию. Это совершенно не было похоже ни на что, с чем она когда-либо сталкивалась в жизни.
— Почему ты умерла? — прошептал я вслух.
Я понял, что отец должен сидеть в тюрьме. Его место за решеткой. То, что он делает, незаконно, к тому же, ему, вероятно, будут предъявлены уголовные обвинения.
Без сомнений, будет большая шумиха.
Я вспоминал о тех времена, когда отец позволял мне помогать ему в мастерской гаража, давая мне выдуманную работу, пока сам делал настоящую. Тогда он казался мне высоким и непобедимым — образцом человека, уважение которого я так отчаянно жаждал и пытался заслужить. Человеком, которым я хотел быть.
А потом я видел его, стоящего в безупречном костюме среди руин нашей гостиной, пока грязный, дикий ребенок упорно пытается стянуть с него брюки.
Я заплакал.
Я сел на обочину, дал волю слезам, подчинился эмоциям и вскоре безудержно рыдал, оплакивая не только потерю матери, но и потерю отца.
Через десять минут, я отправился домой. Не нужно звонить в полицию, решил я. Я не мог так поступить со своим отцом. Мы справимся с этим кризисом самостоятельно. Это семейный вопрос, и он будет решен в кругу семьи.
Снаружи дом выглядел обманчиво спокойным. Все было аккуратно и в полном порядке, все на своих местах, как и всегда. Внутри, я знал, царил хаос и торжествовало безумие.
Входная дверь была незаперта. Я открыл ее и вошел внутрь. Отец как раз надевал рубашку. Его брюки все еще были расстегнуты. По комнате, безумно смеясь, скакал мальчишка. Ребенок посмотрел на меня нечитаемым взглядом серых глаз и неожиданно побежал вперед на двух ногах, неся что-то в руках. Ухмыляясь, он представил свое подношение.
Это была фотография моих родителей измазанная дерьмом.
Я пнул маленького ублюдка в живот так сильно, как только мог, отправив его в полет. От боли его ухмыляющийся рот мгновенно сжался в букву «О», и мне было приятно слышать его крик.
— Нельзя так обращаться со своей новой матерью — сказал отец.
Я подбежал и пнул мальчишку еще раз. Изо всех сил. Он упал, и каблук моего ботинка врезался в его грязную голову. По коричневой коже потекла кровь, хлынувшая из большой раны над линией волос.
— Хватит! — закричал отец, но этого было мало. Я еще не закончил. Подняв ребенка за волосы, я ударил его по лицу, чувствуя, как под костяшками пальцев ломается его нос.
Затем меня оттащили сильные руки отца. Я набросился на него: бил, кричал, но отец был сильнее.
От удара я потерял сознание.

Очнулся я на кровати: мои руки и ноги были привязаны к ее ножкам толстой и грубой веревкой. Отец, с обеспокоенным лицом, сидел рядом на стуле и прижимал к моему лбу холодный компресс. Он говорил успокаивающим голосом, полагаю, больше для себя, чем для меня, а я молча его слушал.
— … не больше, чем любил твою маму, но, думаю, так же сильно. Не могу ничего с собой поделать. Когда твоя мать умерла, я тосковал, тосковал и не знал, что делать дальше. Я годами не ощущал ничего подобного. Я учусь чувствовать снова…
Из передней части дома донеслась череда неразборчивых воплей. Лицо отца просияло и он позвал:
— Сюда!
В комнату вбежал мальчик, и мои ноздри атаковала отвратительная вонь. Я задергался в путах, но веревки держали крепко. Ребенок посмотрел на меня. Засохшая кровь коркой покрывала левую половину его лица, там, где моя нога попала по голове, и двумя ручейками выступала из месива его сломанного носа. Мальчишка улыбнулся, и я еще раз увидел его остроконечные зубы, покрытые зеленоватым налетом.
Подтянув мальчика к себе, отец впился его в губы долгим, сильным и любящим поцелуем.
— Отец, — умолял я, чуть не плача. — Папа.
Я не помнил, чтобы мои родители когда либо целовались.
Мальчик пододвинулся, прошептал что-то на ухо отцу и украдкой глянул на меня. Отец встал и снял с моего лба компресс.
— Скоро увидимся — сказал он мне.
Я смотрел, как он выходит из комнаты и закрывает за собой дверь.
После того, как он ушел, мальчишка, ворча и дико фыркая, запрыгал по комнате. Присел в углу и помочился.
— Помогите! — закричал я как можно громче, борясь с веревками, надеясь, что кто-нибудь из соседей меня услышит. — Помогите!
Мальчик запрыгнул на кровать и залез на меня. Он близко склонил свое лицо, и я плюнул. Не двигаясь и не вытираясь, мальчишка позволил слюне стечь с кончика носа. Он некоторое время изучал меня, затем тихо прошептал несколько слов на непонятном языке. Раньше я ничего подобного не слышал, но эти слова меня напугали.
Мальчишка поднялся на колени, и я увидел его эрекцию. Он наклонился, чтобы расстегнуть мои штаны.
— Нет — закричал я.
Он засмеялся и сказал что-то еще на своем шепчущем языке. Мальчик приблизил свое лицо к моему, и я почувствовал его зловонное дыхание. Меня затошнило.
Он громко завыл и расстегнул молнию на брюках.
— Развяжи меня. — Я не знал, понимает ли меня мальчишка, но отца он, вроде бы, понимал. — Пожалуйста, развяжи меня, — сказал я максимально спокойным голосом.
Его грязная рука скользнула под резинку моих трусов.
— Я помогу тебе, если смогу двигать руками, — сказал я, сохраняя спокойный голос. — Развяжи меня.
К моему удивлению, мальчик подошел и начал развязывать веревки, обмотанные вокруг ножек кровати. Я лежал неподвижно, позволяя ему развязать сначала один узел, затем другой. Я сгибал пальцы, но не двигался и не говорил ни слова, пока он не развязал мне ноги. Затем я сильно ударил мальчишку в грудь, скинув его с кровати. Я вскочил, схватил его за голову и ударил ей об стену, оставив пятно бледной крови.
— Что там происходит? — спросил мой отец с другой стороны двери. — Любовь моя, с тобой все хорошо?
Я выпрыгнул в окно. Порезался об стекло, но, в какой-то степени, массивные шторы защитили меня. Мне было все равно, даже если бы меня раскроило на ленты. Я покатился по траве и вскочил, руки и голова кровоточили от десятков крошечных порезов. Я побежал через улицу к дому мистера Мерфи. Не постучав, распахнул незапертую дверь.
Гостиная Мистера Мерфи была уничтожена, стулья и столы повалены, диван разорван.
Среди поломанной мебели на четвереньках ползал одичавший голый мальчик покрытый грязью.
Мистер Мерфи стоял в коридоре, абсолютно голый. Я побежал к миссис Грант, которая жила по соседству, но ее жилье тоже было уничтожено грязным мальчишкой, ползающим по разорванному ковру.
Из нашего квартала я побежал на бульвар Лэйквуд и не останавливался, пока не добрался до телефона. Дрожащими руками, я порылся в карманах, пытаясь найти немного мелочи. Брюки все еще были расстегнуты. Найдя четвертак, я бросил его в щель для монет.
Но кому я позвоню?
Я постоял там какое-то время. Понятно, что полиция мне не поверит. Они посчитают мою историю розыгрышем, особенно если отследят звонок из общественного телефона. Никого из друзей отца за пределами нашего района я не знал. Друзей в Лос-Анджелесе у меня не осталось. Никто другой мне не поверит, потому что я выгляжу кошмарно: все подумают, что я сошел с ума.
И все мои чемоданы остались в доме отца.
Забрав деньги из лотка для возврата монет, я направился по улице к остановке, где сел на автобус до мотеля. Приняв горячий душ, я лег спать, пытаясь успокоиться.
Утром я позвонил отцу, но телефон был занят. Я решил вызвать полицию.
Когда я рассказал, что случилось, полиция не поверила. Мне пришлось сдать анализ мочи, чтобы они смогли понять, не был ли я под чем-то. Я перезвонил Дженис в Чикаго, но она тоже мне не поверила.
Все, что оставалось, это воспользоваться обратным билетом в кошельке, чтобы улететь домой.

С тех пор, как я вернулся, прошел почти месяц. Сейчас Дженис считает, что в Калифорнии что-то случилось, но, несмотря на многократные пересказы моей истории, она не понимает, что конкретно там произошло, Она полагает, что случилось нечто вроде нервного срыва, и продолжает убеждать меня обратиться за помощью к профессионалам.
После возвращения отцу я не звонил, а он не звонил мне. Удар по голове давно прошел, и ожоги от веревок на руках пропали, но, хотя физические последствия пережитого исчезли, психологическая травма всё же осталась. Хотя бы раз в неделю мне снится мальчишка, и сны становятся все более яркими.
И пугающими.
Очень пугающими.
В последний раз мне приснилось, что вместо Дженис, в качестве жены, со мной живет мальчик.
А когда я проснулся, у меня была эрекция.

Перевод: Фатеев Сергей
Категория: Бентли Литтл | Добавил: Grician (16.04.2019)
Просмотров: 55 | Теги: рассказы, Бентли Литтл | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar