Добавил: wins2p
14:34
Мужчина стоял на коленях пред распахнутым настежь окном, откуда дыхание ветра вручало дар скулящей личности, который, сложив кулак в ладонь, бубнит под нос молитву, в виде букета пышных прогнивших роз, обуревающих обоняние благоуханием смерти. Слух кромсает звучание воплей его охраны, его преданных псов, готовых рвануть в пекло преисподней по одному лишь щелчку, теперь они вопят в агонии, как младенцы, только что появившиеся на свет из утробы матери. Агонию прекращает выстрел, в который раз затыкает вой, разбудив тишину, что даже ритм сердца, колотящегося в груди, можно услышать, не сосредотачивая слух. Спустя энный промежуток времени тишину обрывает новая порция выстрелов, порождая истошное визжание еще одного, нет, еще двух, трех его людей.
Тишина проснулась вновь, а к стуку сердца присоединяются грузные шаги, поднимающиеся по лестнице на второй этаж. Рыдания взрослого мужика смотрятся омерзительно: забившись в угол, он позабыл о молении, о беседе с Богом, который так и не скрыл утонувшую в пороках плоть. Он вперился в дверь, утирая рукавом из чистого хлопка розовой рубашки завесу слез, сжимая в руке дамский пистолет браунинг, за которым, найдя в себе силы, продемонстрировав малый процент отважности, сумел дотянуться, достав из ящика в письменном столе, шумно втягивая носом воздух, вслушиваясь в приближение шагов, покамест дробь не вышибла щепки вместе с дверной ручкой, сформировав обширный пролом в дверном полотне.
Хотя, если подумать, то отмотаем время назад.
Отмотаем время к тому моменту, когда за обеденным столом разместилось шесть мало похожих мужчин, своеобразных по своему характеру, за игрой в покер. Шумливая братия гоготала, горланила всевозможный в своем многообразии собачий бред, черт знает кто в заходе вправить мозги одному из участников игры за его шельмовство направляет дуло ПСМ в бесстыжую рожу, отчего тот стонет, оправдывая свою жуликоватую шкуру. Вторичный гогот взрывает покой, дополняя напряженное развлечение свежеиспеченным фарсом, и так далее по кругу.
Отмотаем время к тому моменту, когда кожаный диван в гостиной продавливало две задницы, забавляясь видеоигрой, выжимая кнопки джойстика до трескотни корпуса, дабы забить свой победный гол. Издевательская критика о неспособности играть, ответный посыл на хер, пихание в плечо и, наконец, забитый гол с предстоящим ликованием.
Отмотаем время к тому моменту, когда в роскошном кабинете, пыхая сигарой, анализируя колонку новостей в местной газете, просиживал задницу за столом тучный голомозый мужчина. Золотой Rolex на правой руке, палладиевая цепочка с удлиненным звеном с алмазной гранью на шее, перстень из комбинированного золота с черным ониксом и фианитом на указательном пальце левой руки – все это создавало некую авантажность, долбаную величественность. Улыбка на чисто выбритом лице появляется каждый раз, как только доносится гвалт снизу, пусть веселятся, скажет он самому себе, выпустив на свободу очередной клубок дыма, им полезно поразвлечься.
Отмотаем время к тому моменту, когда поток ссаки ударит по чаше с легким журчанием мочи.
Отмотаем время к тому моменту, когда архаический дисковый телефонный аппарат, который стоял на тумбе в прихожей рядом с такими же архаическими большими комнатными часами, зазвонил, выдав поганое пронзительное дзиньканье, которое коварно нарушает спокойное времяпровождение. С кухни прется возмущенная физиономия с толстыми широкими усами, закрывающими всю верхнюю губу, пофыркивая невнятной речью. Презрительно подцепив трубку, голос произносит наглым тоном: «Алло!»
Отмотаем время к тому моменту, когда точная наводка оптического прицела установила дальность приблизительно четыреста метров до цели, увеличив косвенно красного цвета старинный телефон совдеповского производства с диском для набора номера, который сиротливо стоял на тумбе. Прицельная сетка плавно перемещается правее, охватив затылок лысого черепа, еще правее прыщавый щерит искрившиеся желтизной зубы, чуть правее содержимое бутылки пива «Bad» с быстротой молнии булькает в покрытую легкой щетиной глотку. Сетка резко перемещается снова к цели, красному телефону, большой палец левой руки открывает раскладушку, где на экране высвечивается десятизначный номер. Этот же палец нажимает зеленую кнопку вызова и, минуя секундное соединение, раздаются гудки. В отдалении доносится еле слышное дзиньканье, сетка перемещается к группе лиц, которые выталкивают из-за стола усатенького. Можно предположить, как он оказывает сопротивление, дает отпор, противясь единогласному выбору.
Небольшая перемотка вперед, к моменту, когда из динамика доносится приглушенное: «Алло!»
– Сюрприз, сучий потрох! – барабанит кто-то усатому типу на другом конце. Палец сжимает спусковой крючок, курок долбит по ударнику, который протискивается вперед, производя накол капсюля-воспламенителя, а винтовочный снаряд с дульной энергией примерно 3000 Дж с пронзительным баханьем обретает свободу, устремляясь точнехонько в цель. Динамик телефонной трубки лопается, рвется на хрен вся слуховая система усатого, раздирается в лохмотья 1300 грамм розовой массы, разлетается на мелкие осколки височная часть черепной коробки, выпуская на просторы снаряд, оказавшийся в состоянии выдернуть ошметки мешанины, содержащие смесь того, что когда-то было головным мозгом.
К месту будет сказать, что снаряд вследствие образует дыру, застряв в стене, разукрашенной набросками человеческого винегрета.
Оставив СВД в точке, откуда был произведен выстрел, экипированный боец устремился в сторону дома, сжимая рукоять охотничьего ножа, который был моментально выдернут из ножен на груди куртки, только лишь стоило подняться на ноги, чей клинок поблескивал в лунном свете.
Замешательство заменяет смятение, крайнее смущение вследствие вышибленных мозгов усатого, покоившегося на полу, заплескивая кровью дорогой ковер из верблюжьей шерсти. Ошеломленные лица все как один подрываются, отшвыривая в сторону стулья, кто-то переворачивает стол, дабы укрыться от последующих выстрелов, остальные рассеиваются кто куда, пряча свои все еще живые шкуры.
Минута, еще одна, комнату наполняет тромбонный бас, утверждающий, что к дому подходит тело с одним только ножом, маловероятно, что это чмо найдет в себе силы, чтобы расправиться с вооруженными людьми.
– А как же снайпер? – кто-то задаст вопрос, на что прозвучит ответ: – Стоит рискнуть.
Самоубийца стоял в предвкушении, когда входная дверь потихоньку открывалась, вываливая в лунную ночь двух крыс, проявивших долю бесстрашия, а на деле попросту бывших мясом для убоя, которых выбрали козлами отпущения. Трясущиеся руки сдавливают орудия защиты – пистолет и обрезанная двустволка, что может быть смертоносней в данной ситуации. Крысы озирались, прощупывая местность, разыскивая снайпера, еле-еле делая шаги к замершему, будто изваяние, с поднятыми к темному небу руками, в одной из которых обретался сорокасантиметровый нож.
Подойти вплотную к самоубийце было самой глупой ошибкой двух крыс.
Нож вспорол брюхо прыщавого от правого бока до левого за долю секунды, распотрошив черево, откуда синевато-белые кишки, оплетенные венами, подобно кровавой змее, выскальзывали из брюшной полости.
Сдавленное кряхтение прыщавого, выпученные глаза его соседа, который, раскрыв поддувало, готовый закричать, почувствовал склизкую веревку, опутавшую шею, сдавливающую, как петля, а после острие клинка пронизывает башку в районе височной ямки насквозь.
Левая рука выпускает часть пищеварительного канала, с тем чтобы налету, еще в воздухе схватить за рукоять обрез, вывалившийся из скудельной руки мертвого. Для того чтобы взвести курки, описав полукруг, стиснуть спуск и следить глазами, как дробь раздирает часть лица того, кто высовывал нос из разбитого окна.
Ушераздирающий визг заглушает предсмертное кряхтение выпотрошенной крысы, которая тянет на себя скользкую, резиновую, узловатую кожу, вталкивая обратно во вскрытый живот.
Обрез с приглушенным стуком падает на землю, рука, которая все еще сжимала рукоять ножа, выдернула с чавкающим звуком клинок из башки, пихнув в грудь тело с закатившимися глазами свободной рукой, которое падает лицом вверх, открывая обзор. Крыс больше не было, точнее сказать, на глаза они не попадались, потому, подняв 9-мм пистолет Макарова, экипированный боец перешагнул через падаль и, широко шагая, устремился в сторону открытой двери.
Крысы слышали шаги, переступившие порог. Они тешили себя надеждой, рассчитывая на момент внезапности, льстили своей рассудительности, долбаному гению разума, и потому кивок головой являлся сигналом к удару, но, выскочив в прихожую, автоматчик оказался бездарной овцой без малой толики фортуны, который позабыл передернуть затвор, отчего при нажатии на спусковой крючок выстрела не было. Зато два хлопка размозжили коленные чашки, принудив вопить благим матом горе-стрелка.
Геройствовать больше никто не хотел. Четверка грызунов забилась по углам, затаившись в ожидании, проклиная друг друга за то, что выпихнули двух салаг, которые могли быть главным козырем, находясь в гостиной. Кто-то шепчет, утверждая, что Кандыба до сих пор торчит в толчке. Вот он, чертов козырь, про который палач вряд ли догадывался.
Кандыба стоял в толчке, затягиваясь косячком, когда ветхий телефон разразился дзиньканьем, обломав наслаждение дурманом, выдернув удовлетворенного дурью человека из вселенной балдежа. Затянувшись напоследок иллюзией счастья, даровав свободу струйке дыма, он выпустил из рук косяк и выжал кнопку слива. В попытках разогнать темно-серый дым, разметая его руками, слух улавливает шаги, невнятное бормотание, а затем наглый голос произносит: «Алло!»
Последующие часы Кандыба проведет, сидя на унитазе, обмозговывая долбаную действительность, сжимая как можно крепче помповое ружье.
Боец подтащил к себе скрюченное от боли тело, которое продолжало сжимать автомат, которое поскуливало, будто раненая шавка, которое перед смертью заметило, что после того как выдернули оружие из рук, затвор был передернут, загнав патрон в патронник ствола.
Автоматная очередь рвет к чертям собачьим бестолковое моление, затыкая глотку ноющей крысе тремя пулями, прошивающими грудную клетку.
Три крысы были свидетелями того, как утащили их раненого товарища, они слышали, как тот молил о пощаде, как очередь обрывает скулеж, нервишки расхлябываются, открываются двери, впуская панику, вой прикрывающего обагренными кровью руками лицо валяющегося у окна парня усугубляет всю эту жуть.
Кто-то говорит, скорей всего, обращаясь к пустоте: «Я не хочу умирать».
Кто-то говорит: «К черту все, нужно сваливать!»
Кто-то говорит: «Уйдем через окно, а там в разбег».
Кто-то говорит: «Это самоубийство!»
Кто-то говорит: «Плевать. Один хрен сдохнем, а так, может, Бог спасет».
Кто-то говорит: «Ну тогда на счет три».
– Три! – голос вырезает к чертям весь их план: в комнату заходит машина для убийства, палец нажимает на спусковой крючок, дав речь выплевывающему слова автомату.
Он не убивал, он наносил раны, подстреливая конечности, причиняя страдания, изувечивая плоть, чтобы тот, кто находился наверху, слышал вопль, визг крыс, тех, кто должен его защищать, чтобы он слышал, как они захлебываются кровью из перерезанных глоток.
Настало время вернуться к тому, с чего началось повествование.
Еще одно животное смотрело в жерло, истекая слезами, выплескивая набор напрасного пустословия, сотрясая воздух словесным поносом, адресованным человеку в маске собаки.
Чертов Доберман.
Убийца убийц, убийца педофилов и другого сброда, сформировавшего ячейку прогнившего общества.
Палач, который вознес топор над плахой, чтобы отрубить голову еще одной крысе.
И эта жирная крыса, король чертовых крыс или еще одна шестерка на побегушках крысы пожирнее, просит пощады, молит, стоя на коленях, в данный момент не Господа, а человека в маске собаки.
Подвижное цевье движется назад, отшвыривая стреляную гильзу, движется вперед, заряжая очередной патрон. Дробовику плевать на рыдания чертовой размазни, дробовику плевать, кому вышибить мозг, так же плевать человеку, который пришел в этот кабинет, чтобы отнять жизнь, который нажимает на спусковой крючок.
БАМ!
На персидском ковре, обагренном кровью, обезображенном ошметками того, из чего состояла некогда голова, покоится ожирелое тело, сжимающее до сих пор браунинг, тело, которое не сумело снять с предохранителя этот чертов дамский пистолет, тело, которое будет еще одной галочкой в списке мертвецов.
Шаги удаляются плавным топотом армейских ботинок. Кандыба слышал это, продолжая сидеть на толчке, помповое ружье валяется в стороне, его руки больше не сжимают оружие, его руки сдавливают перерезанную глотку, как будто таким образом можно остановить кровь.

Категория: Истории | Просмотров: 26 | Добавил: wins2p | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar